Петербургский дневник, .7.2026 г.

Борис Подопригора

Китайский контур мира

Преимущественное внимание к Западу оправдано соображениями нашей безопасности. И хотя наши перспективные интересы всё более замыкаются на восточное полушарие, в воюющей стране нет ничего важнее линии фронта. А она зависит не только от нас, но, прежде всего, от Европы и США.

О Китае, в первую очередь ассоциирующимся с Востоком, сказано почти всё.  Сегодняшний Китай – самая динамично развивающаяся держава с ежегодным ростом ВПП от 6 до 10 процентов. Притом, что «общезападные», а также наши показатели колеблются в пределах 3 – 3.5 процентов. Правда, вдумчивое погружение в мировую, в том числе китайскую периодику к умилению не располагает. Китай на 30-35 процентов (это их данные) или на 60 процентов (по западной аналитике) зависит от внешних поставок. Хотя китайцы, склонные к самопиару, считают, что с учётом мировых тенденций сегодняшняя энергетика – это, образно говоря, вёсельный флот. Но что её («его») сменит, ясности нет. Польстим себе: мы единственная страна мировой семёрки, не нуждающаяся в чужих, по крайней мере, сегодняшних энергоресурсах. Тем временем развитие Китая всё более опосредовано доступом к зарубежным сырьевым базам. И тут гарантий никто не даст.

Тем не менее, вопреки западным сентенциям о том, что США и Евросоюз сильнее Китая, последний всё явственнее задаёт мировые стандарты, прежде всего, в сфере технологии, а значит и глобального развития. Да и удовлетворение Пекином внутренних потребностей, в целом, соответствует штампу – «всё в доступе».

Для сегодняшнего разговора важнее другое. У китайцев отсутствует традиционное для остального мира «четырёхстороннее» представление о Вселенной – Запад-Восток-Север-Юг. На их политической карте Китай находится в центре мироздания, а все остальные страны – безотносительно сторон света – на удалении.

Китайцы больше сосредоточены на текущих делах, чем на геополитике, воспринимаемой ими скорее как абстракция. Их магистральный проект – «один пояс – один путь» призван централизовать под китайским началом экспортно-импортные потоки через Азию в Европу, Африку и дальше. Этот проект предполагает создание более 5 тысяч инфраструктурных объектов от многофункциональных хабов до отдельных портов и железнодорожных веток. На этот «пояс» уже затрачено около 9 триллионов долларов. Развитие проекта предполагает параллельный доступ Китая к Севморпути, а через него ко всему западному полушарию.

Интерес китайцев к России – их главному логистическому тылу – во многом сопоставим с выходом Пекина на экономические просторы Южной Азии – в Индонезию, Филиппины, Малайзию. Но сегодня столь многообещающий для Китая «пояс» несколько забуксовал. Проблема видится, прежде всего, в ситуации вокруг Ирана, точнее – Ормузского пролива. Через него Китай получает около трети своего энергоимпорта. Впрочем, и Индия, остающаяся преимущественным партнёром Запада, не спешит поддержать Китай, рассчитывая на собственную ресурсную базу. Хотя изначально в Дели оценивали выгоду от экономической связки с Пекином.

Повторим: весь остальной мир воспринимается Китаем как периферия. Существеннее другое: военно-политический контекст китайских устремлений во многом обращён на воссоединение с Тайванем – одним из мировых лидеров в производстве чипов, свободный доступ к Малаккскому проливу (между Малайзией и Индонезией – главный морской коридор из Китая на юг) и недопущение войны против Северной Кореи – неформального защитника Китая от японских посягательств. Всё остальное для Пекина – политический шум.

Просматривая китайскую периодику, невольно удивляешься её отрывом от западной. Возникает впечатление, что Южная Африка с такой же Америкой для Китая важнее Соединённых Штатов и Европы. Тем более, что последняя, как считают в Поднебесной, вовлечена в бесконечные внутренние разборки, которые стоили уже двух мировых войн. Заодно спровоцировав и Японию.

Но при этом Пекин не спешит выбирать попутчиков на пути к китаецентричному миру. Актуальная для Пекина задача во многом состоит в интегрировании под своим началом мусульманского мира, коллективно обещающего до конца века войти в тройку главных центров глобальной силы. Не случайно отдельным предметом исследований в КНР являются варианты сближения суннитов (индонезийцев, саудитов, пакистанцев и прочих) и шиитов (иранцы, йеменцы). Первые постепенно смягчают прежний максимализм, вторые более категорично отстаивают своё место в мире. В Китае исходят из того, что мусульманский мир, а также пока разрозненное общеафриканское сообщество сами рассчитывают на постепенную консолидацию и ищут, кто бы им помог.

Китайское видение будущего опирается на образ: вечером следует готовится к утру, а не к ночи. Поэтому даже события в Венесуэле, как и выпады против Кубы вызывают в Пекине скорее досаду, чем отчаяние. На традиционный вопрос, за кого – Китай? – сами китайцы отвечают честно: мы – за себя. На Западе до конца не определились, что важнее – остановить Китай пока не поздно? Или определить ему грань допустимого? Как, какую и кем? Тем временем китайский «поход в 10 тысяч ли» продолжается.

Осторожно отнесёмся к западной формуле: взаимодействие с Москвой нужно Пекину для балансирования с Вашингтоном. Нам важнее то, что своим сегодняшним конкурентом, тем более противником Китай нас не считает. Остальное зависит от нас.