ЛОГВИН

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Иван Болотников

Лето 1605 года

Кто дух зажёг, кто дал мне лёгкость крылий?

Кто устранил страх смерти или рока?

Кто цепь разбил, кто распахнул широко

Врата, что лишь немногие открыли?

Джордано Бруно

Жара. Липкая, влажная изнуряющая жара.

Солнце.

Теперь Логвин чётко разделял эти понятия: жара и солнцепёк. Они теперь в его представлении существовали раздельно друг от друга. Жара представлялась чем-то материальным, она казалась растворенной в воздухе влажной горячей субстанцией, она липко обволакивала тело, вливалась в человеческое нутро, обжигая нос и рот. Жара отдалённо напоминала ту парность, что клубится в доброй русской баньке, когда плеснёшь на раскалённую каменку полный ковш водички. Однако тут имелось одно принципиальное отличие – там, в России, ты знал, что в любое мгновение можешь выскочить из парной, вылить на себя ведро студёной воды из колодца, а зимой, так и вовсе нырнуть в сугроб или в заблаговременно прорубленную полынью… Тут же, на галере, выхода нет, и студёной воды нет, и сугробов люди тутошние отродясь не видывали… То – жара! А солнце немилосердно жгло сверху, опаляя кожу и безжалостно ослепляя воспалённые, заливаемые каплями пота  глаза. Да и море, подобно исполинскому зеркалу, сияло, отражая лучи небесного светила, да так, что смотреть на него глазам было физически больно, будто исходившие от воды потоки света стремились выдавить их из глазниц.

Жажда. Всё время хотелось пить. Пересохшие губы трескались, покрывались неопрятным белёсым налётом. И выпитая противно-тёплая застоявшаяся вода тотчас выступала на теле липким потом, который вроде как мгновенно испарялся, и в то же время словно оставался на коже противным жирным слоем.

Мухи. Мухи самые разные: чёрные, похожие на слепней, зелёные, которых в России называют навозными, деловито-солидные мухари в серую полоску, мелкие, клубящиеся облаком… Все они жадно садились на потные влажные тела, норовили присосаться к кровавым следам от витых плетей надсмотрщиков, нагло лезли в рот и в глаза… Когда галера входила в акваторию порта и приближались к берегу, от этого крылатого полчища становилось совсем невмоготу; в открытом море число несносных тварей вроде как немного уменьшалось, однако никуда они не исчезали напрочь, с довольным гулом вылетая из трюма, где хранились запасы съестного, из камбуза, где готовили пищу, из каютки, отведённой под отхожее место… На Руси-матушке от этой напасти хоть зимой отдохнёшь – а в южных краях нет спасения от крылатой жужжащей нечисти!

Кандалы. Гребцы были скованны цепями: по четверо на каждое весло на нижнем ярусе и по пятеро на более длинном верхнем. Дальше общая низка крепилась кольцом к становому  канату, который тянулся вдоль центрального прохода – куршеи от носа судна до кормы. Получалось, что каждый гребец (раб) имел собственные кандалы, и в то же время являлся неотъемлемой составляющей всей каторги – команды гребцов, обеспечивавших ход данной галеры. Кандалы натирали мозоли на запястьях, но не растирали кожу – их форма веками подгонялась под форму человеческой руки, так что в конце концов достигла определённого совершенства. Со временем каторжанин переставал их замечать, но только в пределах своего, раз и навсегда определённого места, и стоило попытаться удалиться от него на лишний шаг – они тут же напоминали о себе.

Плеть надсмотрщика. Она словно обладала своей собственной системой мышц, потому что в самой тесноте тел плеть находила именно одну-единственную спину, которую ожигала своей яростью… Впрочем, нет, не яростью – плеть, что волосяная, что ременная – оставалась равнодушной; ей требовалось только одно: чтобы ожигаемая спина покорилась. Странно, но Логвин впоследствии не мог вспомнить лиц своих истязателей-надсмотрщиков – а вот плети он помнил: которая как ожигает!

Отупение. Сказать, что Логвин больше всего страдал именно от того, что притуплялся его разум, будет сказать, конечно же, неправду. Он страдал от всего: от жары, от жажды, от мух и комаров, от солнца, от ущемлённого самолюбия, на которое со свистом обрушивалась кончатая плеть… Но и отупение его терзало, потому что мужчина его ощущал, чувствовал, как обволакивает его сознание нежелание думать, как сознание всё больше подчиняется ритмичному бою огромного барабана, который гремел непрерывно и задавал ритм работе гребцов. Мысли в его голове по-прежнему текли, по-прежнему продолжали жить… Однако по истечении какого-то времени Логвин уже не мог вспомнить, о чём думал в этот день, вчера, третьего дня… Некоторое время, осознав этот факт, Кривоустов пытался  сопротивляться, вспоминал поучения из «Пчелы», которые читал отец, особенно когда лежал долгими зимними вечерами, отходя от раны и дожидаясь весны, вспоминал истории, которые рассказывали старики Парамон и Игонька – некогда воевавшие друг с другом, а на старости лет сдружившиеся, библейские притчи, которыми любил потчевать молодёжь сельский священник Гермоген… Однако хватило его ненадолго. Отупление исподволь проникало в мысли, в сознание, в волю, стремилось взять их под свой обволакивающий, словно как войлочный, контроль.  Хотелось просто подчиниться этому ритму, влиться в общее ритмичное движение, подчинить ему даже свои мысли.

Логвин молился – истово, всей душой. Известно же: в нуде живучи, помянешь Бога! Однако со временем почувствовал, что и молитву его одолевает всё то же отупение, что не достаёт она до самых глухих уголков его души. И это страшило пленённого стрельца, сильно страшило! Вспомнилась обронённая как-то фраза деда Игоньки: обвыкнешься, так и в аду ничего! Уж ему-то не знать, о чём говорил: Иоганн некогда служил не то в шведском, не то в ливонском войске, попал в плен, обвыкся среди русского люда, да так и остался, крестившись в православную веру, на Руси. Как ни говори, хоть и не на каторге у нехристей он оказался, а всё ж на чужбине, среди людей, у которых всё чужое: язык, обычаи, система хозяйствования…

Отупение угнетало, молитва не помогала…

Маялся душой Логвин. Тяжко ему приходилось. Страшно становилось от осознания, что становится он немоляхой! А знал же, что без Божьей помощи спорыньи ни в чём не случится!

Весло… Самое удивительное, именно весло как таковое вызывало у Логвина меньше всего негатива. Человек сильный, закалённый, выносливый, привычный ко всему – для него весло, к которому приковали, не являлось неким символом каторжного труда. Он грёб и грёб, для его тренированных мышц эти ритмичные движения не требовали сверхнапряжения. К тяжёлым длинным вёслам сверху были приколочены держаки для удобства хвата в горсть; Логвин оторвал кусок материи от своего изрядно истлевшего кафтана, подложил под ладони, да и взмахивал ритмично, повинуясь тулумбасу: вниз – от себя – вверх – на себя…

А вот жара, жажда, солнце, мухи, кандалы, плеть, отупение – вот это всё вместе угнетало!..

Вся жизнь наша состоит из встреч и расставаний. Расставания – ладно, сейчас отставлю в сторону, не о них в данный момент речь. А вот встречи… Встречи, как то ни для кого не секрет, случаются всякие.  Сотни могут случиться, и останутся только тенью в нашей памяти. Зато иная в силах перевернуть всю нашу жизнь, направить на другую колею, сподвигнуть на поступок, в результате которого всё изменится вокруг! А может напротив, низвергнуть в тартар, и не поймёшь, с чего это напасть такая на тебя обрушилась!

.

Роман-эпопея «Кривоустовы»: https://starodymov.ru/?p=47191

Как Логвин попал на галеры: https://starodymov.ru/?p=28189