Парламентская газета, 12.11.2026 г.

Борис Подопригора

«Родственники воюют между собой жёстче, чем просто враги»

Часовой парижский разговор с Александром Ростиславичем Колчаком – внуком известного лидера белого движения – оставил в блокноте эту цитату. Сегодня о ней и разговор. Мы об Украине. В публичную хронику контактов вокруг городка Алёшки не вошла встреча двух офицеров – российского и украинского. Оба – односельчане из бывшей УССР и, как минимум, однофамильцы. Общих знакомых они вспомнили, но почти кровную неприязнь друг к другу не скрывали. Что тогда гражданская война, которую Колчак-внук назвал братской и до конца не осмысленной?

В Париже, Чехии и Сербии изучение гражданской войны в России, в том числе, её этносоциальных особенностей, как минимум, учитывалось. А у нас – как сказать? В советское время представления о соседях, во всяком случае их недавнем прошлом во многом базировались на истории революционного движения. В 1990-х – начале 2000-х годов, памятных, в том числе, чеченскими кампаниями, из наглядного кавказоведения мы могли опереться разве что на снесённый к тому времени грозненский памятник борцам за советскую власть – русскому (украинцу?) Николаю Гикало, чеченцу Асланбеку Шерипову и ингушу Гапуру Ахриеву.

Спасибо главе Чечни Ахмат-Хаджи Кадырову. Он расширил для меня, в 2002 году – замкомандующего федеральных сил на Северном Кавказе, представления о духовных, а заодно и повседневных приоритетах чеченцев. Расширил, например, через погружение в догматику Кунта-Хаджи – одного из северокавказских моральных авторитетов начала ХХ века. Это помогло избежать целого ряда ошибок.

Ситуация с Украиной не проще. Наши представления о ближайшем соседе во многом опирались на Переяславскую Раду с Богданом Хмельницким и предательство со стороны Мазепы. В остальном считалось, что мы друг с другом почти слились. Особенно после Великой Отечественной. Долгое время затушёвывалась историческая дезинтеграция Украины на три зоны: во-первых, это пророссийский Восток, во-вторых, противостоящее «москалям» западенство, в-третьих, большинство жителей центральной части страны, так называемые селяне. Селянство – это концентрированное проявление хуторского прагматизма. Он выражается, прежде всего, в самоощущении, что от тебя ничего не зависит, да и сам ты никому ничего не должен. Поэтому – что успел, то и съел. Без политики и с ней. Впрочем, доверие «хуторян» к любым духоподъёмным лозунгам тоже не требует «перевода»: «Тут брешуть, там брешуть. А Микола сам чув». Но многие сегодняшние «Мыколы» – потеряли близких. С соответствующей мотивацией. Тем более что ненависть как и любовь рациональному объяснению не поддаётся.

Как и политическое приспособленчество, порой изумляющее. В конце девяностых довелось присутствовать при одном из первых дипломатических назначений будущего министра иностранных дел Украины. Это происходило на фоне международной конференции, в ходе которой ныне экс-министр проявлял себя всяческим русофилом. Но тогда, откликнувшись на вопрос, кажется, немецкой журналистки, каким видит себя дипломат в новом качестве, интервьюируемый рассказал об украинском заслоне на пути российской агрессии. На резонный вопрос: «Ти шо, з глузду з’iхав?» – последовало чистосердечное признание: «Подошёл бы русский журналист, я бы сказал другое». Увы, это не эпизод. Это во многом взгляд на мир и своё в нём место.

Разговор о нашем неминуемом будущем не менее актуален, чем военно-полевая хроника и её внешнеполитический фон. Но сначала оценим три главных фактора, предопределивших наши  сегодняшние отношения с Украиной. Во-первых, это история со времён Австро-Венгерской империи в конце XIX-го – начале XX века. Тамошние украинцы, прежде всего, по религиозным мотивам противопоставляли себя большинству малороссов, тем более, что таковыми себя не считали. Во-вторых, в конце 1930-х на этой почве возникло бандеровское движение. Было бы упрощением представить его как способ примкнуть к победителям Второй мировой в Европе, а заодно отомстить полякам. Нельзя недооценивать заряд преимущественной пассионарности западенцев, противостоящих аморфности упомянутых «селян». О «ворогах-москалях» тут и говорить нечего. Важнее – что, в-третьих. Это – реакция на победу Запада в холодной войне. Казавшийся незыблемым Советский Союз в 1991 году распался за полгода, обнадёжив всех наших противников – открытых и ждавших, чем кончится дело.

Разрушение берлинской стены ровно 35 лет назад нами было воспринято как окончание холодной войны. На Западе же сочли, что за этим последует и распад России. Все прочие решили, что к победителям следует примкнуть, чем раньше, тем перспективнее. Отсюда – сначала «тренировочные» майданы, а потом и решающий – в 2014 году. Пропаганда, бытовые представления, потом обыденная культура, следовательно, образ жизни и поиск в ней своего места по нарастающей сыграли свою роль.

Сколько бы мы ни говорили об общих корнях, Украина в лице большей части своих сограждан уже впитала самостийность, пусть и пропагандистски утрируемую. Скажем больше: запальчивость на протяжении десятилетий многих украинских лидеров оставляла впечатление, что они не столько строят что-то своё, сколько продолжают разваливать «империю». Лозунг «Украина – не Россия» на этом фоне преобразовался в «Украина – это анти-Россия». Вопрос – станет ли Украина от этого «краще» – выпал из повседневности из-за своей вторичности. Собственные ошибки на пути к 14-му году – тема не менее острого, но другого разговора.

Сегодня мы – об экстренно возросшем значении прикладного украиноведения. Ибо осмысление будущего начинается с погружения в настоящее с оглядкой в прошлое. Пусть специалисты разовьют тему. Сегодня на Украине действуют более 10 центров изучения России. Это не считая многочисленных сугубо западных исследовательских платформ. А что – у нас? Что мы знаем об Украине, кроме как из публицистики? Разве что об отступлении ВСУ к Краматорску и дальше. А заодно абсурде нынешней украинской идеологии. Украина действительно считает себя первичным центром восточного православия и славянства, противостоящего нашей, то есть, монголо-татарской орде. Но одновременно и фронтом борьбы со славянством в смысле его раболепия у «московитах». С кем размовляти в поиске рационального будущего? Повторим ещё раз: мирно развестись уже не получится. Вопреки Анкориджу и Абу-Даби. А методология межнационального примирения требует не столько обновления, сколько её разработки едва ли не с нуля. В нашу общую с Украиной пользу – русский язык, а также украинские корни многих публичных лиц РФ.

Тему методологической основы подсказывают и сербские, так называемые, «этнокраеведы-историки – этнорегионални историчари». Сами они озабочены восстановлением контактов между до сих пор «обострёнными краями» бывшей Югославии. В другом контексте мы бы не вспомнили их весьма категоричные, хотя и не лишённые смысла советы. Они – в цитатах: «займитесь своей Средней Азией – её постараются поджечь. А пока у вас в повестке – Армения. Из неё будут делать христианскую «Чечню». Как из Черногории». Наиболее посвящённые собеседники ссылаются на большевика-дипломата Чичерина: «Начинай с ближних. Остальные подумают и подтянутся». Но главное, что остаётся в поле первичного зрения – это превращение русофобии в централизующую Запад псевдорелигию. Ибо из христианства ничего другого не создашь.

Отсюда – второе направление усилий – более заострённое на ближайшие задачи. Суть вопроса: кто сегодня за кого – на Украине и в России? Как и под чьим влиянием эти люди себя чувствуют и проявят? В начале этого века вездесущий Киевский международный институт социологии – наследник одного из самых профессиональных центров изучения общественного мнения в Восточной Европе – привёл цифры со ссылкой на 75 процентов опрошенных украинцев. Тогда их было 48-50 миллионов. Не менее 40 процентов граждан Незалежной сочли себя русскими «по происхождению и привычной среде проживания». Столько же не скрывали родственных связей с Россией. Сегодня это уже не столь актуально, но до конца вряд ли забыто.

Остальное – со ссылками уже на нас. Незадолго до 2014-го украинцами себя называли не менее 5 миллионов граждан России. Также не менее 5 миллионов уроженцев Незалежной потом нашли себя у нас и в Белоруссии. Речь идёт о порядка 10 миллионов. Поспорьте с теми, кто знает больше. Но сегодня важнее знать, что делать дальше.

Оказываем ли мы влияние на умонастроения широкого круга украинцев – наших и тамошних? Наши сограждане всё настойчивее спрашивают, какую позицию занимают здешние украинцы и как они влияют на дальних? Что толку обличать соседей в предательстве истории и веры, если 91-й год допустили мы сообща? Не понятно, как жители Незалежной реагируют на пророссийскую «Другую Украину». Она пока представлена тройкой-пятёркой медийных спикеров. Не востребован ли аналог более жёсткой и осовремененной «Свободной Германии» времён Великой Отечественной? Но образ мирного будущего – тут нужно думать – более чем востребован.

Война, имеющая признаки не только межцивилизационной, но и гражданской, требует предметного, одновременно вдумчивого обращения ко всем её участникам. Повторим, влияние на линию боевого соприкосновения обсудим в другой аудитории – противник тоже вдумчив. Да и тот факт, что наиболее мотивированные солдаты ВСУ движимы местью в логике гражданской войны, изначально снижает пропагандистский эффект. Другое дело, что «мстителей» – меньшинство. В остальном воздействие на своих и чужих должно быть взаимодополняющим и прозрачным.

Российское общество ждёт прояснения наших перспектив: как далеко мы готовы наступать, насколько эти планы обоснованы? При всём уважении к журналистам и военкорам, выезжающим на линию фронта, необходимо очеловечивание и конкретизация разговоров с расширенным кругом соотечественников, а не повторение общих слов. Это мягко сказано.

Что в итоге? Перед нами – зримо замордованный близкий нам украинский народ с поколенческой деформацией. Кем этому народу быть – мстителями или созидателями? Что будет на следующий день после СВО? В нашу пользу – отсутствие у нас жажды мести. А пока покупая пачку болгарских сигарет Роgоnu (Родопи), западенец на всякий случай называет их в латинице – Погоню. Публицистики здесь не хватит.

*         *         *

В заключение ещё один эпизод. Родились в один год, а потом и породнились три выходца из российского региона. Первый, закончив академию в Москве, стал большим украинским военачальником. Второй – его однокурсник – погиб в Чечне, оставив сына – российского офицера. Он-то и попал в плен к украинцам. По поводу вызволения родича третий вышел на первого. После матерно-бескомпромиссного телефонного диалога с взаимными угрозами первый всё же выпустил пленного на белорусском погранпереходе. Это не исчерпывает тему, но оставляет надежду. Для начала более профессионального разговора, думается, достаточно.